О том, как я был «тружеником тыла»

Войны я не видел, слышал только пару раз характерный звук одиночных немецких самолётов в небе над Харьковом и стрельбу зениток. Осенью 1941 г., когда фронт приближался, тот эвакогоспиталь, в котором мой отец командовал глазным отделением, свернули, весь персонал с семьями погрузили в теплушки и довезли до Прокопьевска (Кузбасс). Весной 1942 г. он был передислоцирован (уже без семей) в Архангельск, то есть на Карельский фронт, а мама моя со мною и моей сестрой переехала в Новосибирск, где бывший Харьковский Институт туберкулёза (место её довоенной работы) действовал в качестве эвакогоспиталя для раненых в грудь.

В октябре 1941 г. мне исполнилось 15 лет – тогдашний возраст приёма в комсомол, и я тут же подал в него заявление. Немцы стояли под Москвой, и не быть в это время комсомольцем казалось мне чем-то абсолютно неправильным (я и сейчас в этом уверен при всём том, что позднее понял о коммунистической идеологии). Лето и начало осени 1942 года проработал, как и все школьники средних и старших классов, в колхозе (повышая квалификацию от прополки до ручной косьбы). А в декабре 1942 года Новосибирский обком ВЛКСМ призвал комсомольцев-десятиклассников бросить учёбу и поступить на работу мотористами лётно-испытательной станции авиазавода имени В.П. Чкалова, как говорилось, на ликвидацию прорыва. Делали там истребители Яковлева1, которые в документальных фильмах о войне называют почему-то Як-3, хотя это были Як-7 и позже Як-9.2

Прорыв заключался в том, что десятки собранных самолётов не успевали готовить к испытательным полётам, проводить послеполётное устранение дефектов и консервацию (для последующей расстыковки плоскостей и фюзеляжа и погрузки на железнодорожные платформы – к фронту). Не успевали потому, что машин делали много, и не хватало бригад, выполнявших все эти операции, а морозы стояли до 30-40оС и работа, проводившаяся «на свежем воздухе», шла медленно. К тому же сборочные цеха, где трудилось немало мальчишек ещё более юного возраста, делали самолёты, в которых дефекты обнаруживались после первого же запуска мотора, так что возни было немало.

Там я и поработал почти 2 года, по 12 часов в день без выходных и, конечно же, отпусков, а часто и по 24 часа (с отдыхом в течение следующих суток, что давало возможность хоть иногда попасть в баню – в жилье, которое было нашей семье предоставлено, не было ни водопровода, ни канализации). О производственном микроклимате, который полностью соответствовал климату, много говорить не надо, а шутливое прозвище мотористов - «маслопузики» даёт примерное представление о прочих условиях труда. Промасленной наша спецодежда была не только на пузе. Душевых и гардеробных не существовало (или они не работали). Этилированный бензин, об опасности которого мы знали весьма мало, служил основным «лосьоном для рук». Чем и в каких дозах кормили в заводских столовых (даже в залах для так называемых «тысячников», якобы выполнявших по 1000% нормы, в которых питались и мы), лучше не вспоминать. При этом не болел ничем и даже не простужался.

В 1944 г. мне разрешили несколько месяцев поработать по 8 часов в день, чтобы ходить на вечерние курсы подготовки в вуз, организованные для недоучившихся по сходным причинам, а потом отпустили в Новосибирский институт военных инженеров железнодорожного транспорта, при котором и были эти курсы.


1 Завод, кстати сказать, существует и сейчас, и когда-то я услышал по телевиденью, что выпускает он истребители Сухого.

2 Ещё «аккуратнее» с фактами обходятся в художественных фильмах. Например, в телесериале о Вольфе Мессинге он дарит военному лётчику Ковалёву какой-то самолёт, не похожий ни на один из существовавших (а это был Як-7), да и вся сцена совершенно не похожа на то, что на самом деле происходило в двсух шагах от меня.